Крепость мёртвых

Крепость мёртвых

 

 

Крепость мёртвых. Совсем недавно у одного барахольщика, в казачьем краю, я приобрел книгу со стихами одного известного поэта, умершего почти двести лет назад. Книга была его прижизненным экземпляром. Правда, пришлось довольно-таки дорого заплатить за нее. Но когда я обнаружил сложенные в ней исписанные чернилами пожелтевшие листы, то моментально понял, как же мне повезло. Это был дневник одного офицера, помнящего старый Ставрополь. Немного его отредактировав, хочу представить вам целиком этот интереснейший, как мне кажется, текст…

На погибель. «В этом году на землю спустился серый и злой октябрь. Дни его тянулись бесконечно, а ночи были еще более утомительны. С деревянного окошка моей комнатушки тянуло холодом. Накрывшись двумя одеялами, я силился уснуть, но то и дело просыпался, как будто кто-то будил меня. Среди ночи я садился на кровать и в темноте вслушивался в свист ветра на улице.
Потом я вновь проваливался в сон и вновь просыпался. А когда я, не столько спал, сколько полудремал, в голове у меня проносились давно умершие люди и события восьмилетней давности. Длилось это наваждение целый месяц, терзая меня из ночи в ночь.
В одну из них, помню, когда мне очередной раз привиделся кошмар, я сел за стол и дрожащей рукой налил себе крепкого холодного чая. Его противный и горький вкус все же немного взбадривал. Почему именно сейчас меня стали беспокоить воспоминания, которые, как мне казалось, уже перестали пылать огнем в моем мозгу, а нервы полностью успокоились?
Допив стакан с черно-желтой жидкостью, я налил себе еще один. Многого чего мне пришлось лишиться в жизни больше восьми лет назад, жарким летом того трагического года. Казалось, что потерял я даже больше, чем мог вообразить. Далеко отсюда, в южной стороне, я оставил всю свою жизнь. Допивая второй стакан, я предавался невеселым воспоминаниям.
Тогда я проходил службу надзирателем городской тюрьмы Ставропольской Крепости. Как таковой Крепости уже давно не было. Город, раскинувшийся во все стороны от нее, стремительно разросся. Крепостные стены стали постепенно разрушаться, а некоторое время назад их просто разобрали. Фундаменты их, а так же старых казарм засыпали грунтом.
Вместе с частями крепости было разрушено городское кладбище. На свою беду оно, из-за быстрого роста города, оказалось чуть ли не в самом центре Ставрополя. То есть, на земле, цена на которую подскочила до небес в последнее время. А торговцам нужны площади для своих лавок…
Да и родной ли он для них? Ведь Крепость строилась казаками, а все остальное население приехало намного позже того, как город появился на картах.
Такая же судьба могла ожидать старый деревянный казачий храм, первый в городе, построенный еще теми, кто отбивал с Крепостных стен атаки неприятеля, но Крепость не сдал. После каждой перестрелки эти люди уносили в парадных мундирах, своих павших товарищей на то первое кладбище и хоронили вместе с их боевыми саблями.
Называлось оно Михайловское. А за его чугунным забором гордо возвышались каменные статуи лежащих под ними офицеров, сраженных пулями или изрубленных саблями при защите рубежей города.
Снесли его сразу после того, как весь казачий Второй Степной полк, с развернутыми знаменами, во время обострения войны, выдвинулся из Крепости на свою верную гибель в горы. Тогда казаки разобрали свой старенький деревянный храм и, погрузив на телеги, увезли за собой в вечность. Не суждено было уже не ему поднять свою голову-купол к небу, ни полковым казакам и офицерам исповедоваться в нем и причащаться.
Поднявшись на самый верх суровых гор, где вечно царит камень и лед, истребляющий своим дыханием все живое, где не растет ни одна, даже самая маленькая карликовая сосна, весь его личный состав был атакован неприятелем, изрублен и сброшен вниз с высоких утесов на корм стервятникам.
В городе же осталась, после торжественного и последнего парада казаков, идущих в бессмертие, одна полусотня. Для охраны городской тюрьмы и поддержания правопорядка. Она-то и уцелела, перейдя под юрисдикцию местной жандармерии, спешно набранной из числа бывших крестьян, в руках ранее ничего не державших кроме мотыги.

Руководство города после ухода полка перешло от его командира и, по совместительству, коменданта Крепости — полковника Евгения фон Фильберта, моего дядьки, к гражданскому губернатору из числа сосланных в наши края бывших чиновников. Говорили, что он, Иннокентий Кошкин, попад сюда за взятки и воровство.
Так вот, сразу после вступления в должность, новый начальник перешел к решительным и, большей частью, безрассудным действиям. Им было создано жандармское ведомство, которое взяло на себя функцию охраны общественного порядка. Казаки от этого были отстранены. За нами осталось только тюрьма.
Дальше пошла перестройка всего, что можно было перестроить, снос всего, что можно, а на самом деле нельзя. Господин Кошкин приглядел участок старого кладбища еще задолго до ухода казаков. Многие горожане часто видели его прогуливавшегося возле Михайловки, как его называли, молча на него любующимся и о чем-то размышляющим.
«Уж не забор ли продать кому хочет?», — настороженно переговаривались между собой старики.
А занимал до своего губернаторства сей господин должность начальника городской бани. Без всякой иронии, могу заверить, что это была одна из самых важных городских должностей. Своеобразный стратегический объект. Посудите сами, в городе стоял полк казаков. В баню их приводили раз в десять дней каждого. Из полковой казны выделялись деньги на мыло, стирку нижнего белья, его покупку, мытье самой бани после и перед приводом каждой сотни. Потому как у каждого подразделения был назначен свой день. А помыть его следовало до обеда, потому что потом начиналось время горожан.
Так вот, бардак здесь царил полный. Что казаки, что горожане, находили при посещении бани ее в довольно-таки, так скажем, неопрятном виде. Всюду валяющиеся мочалки, стоящие мыльные лужи. Выдаваемое рядовым казакам белье всегда было, хоть и чистым, далеко не новым. А бывало и так, что его не всем хватало.
Представьте, заходит сотня, раздевается, сдает грязное белье приемщику в специальное окошко, идет мыться. Выходит, и каждый следует за чистым бельем уже в другое окошко. Не одновременно. Кто раньше, а кто позже. И вот как-то несколько раз последним белья не доставалось. Мужик, что сидел на выдаче, разводил руками и испуганно моргал.
На первый раз шумиху никто поднимать не стал. Выясняли тогда между собой, а может быть, не правильно подавал количество казаков дежурный по гарнизону офицер? Потом, правда, выяснили, что подавал верно. Когда уже разобрались в расположении полка, решили, что произошла ошибка.
Но на второй раз, уже другая сотня не стерпела. Побежали казаки, кто в чем, к начальнику бани с плетками. Хотели высечь, да он выпрыгнул из окна и убежал. Гнаться за ним полуголые не стали. Месяц после этого он прикидывался больным, а его обязанности выполнял заместитель. Тоже так себе человечишка. Звали его Тарас Афанасьевич. Про него поговаривали, что он живет с мальчиком-слугой.
А еще в бане располагалась не плохая, по местным меркам, парная. Опять-таки, по слухам время там постоянно проводил начальник с девицами легкого поведения. Их подвыпившую компанию часто видели выходящей по ночам из бани. А вот нашим офицером попасть туда стоило денег. Речь шла не о приобретении билета, а о мзде Кошкину. Потому как проходили те деньги, естественно, мимо кассы. В общем, все об этом знали, но афишировать не стремились.
Так вот, через неделю после того, как полк покинул Крепость, губернатор собрал на городской площади горожан, построил оставшихся казаков, жандармов, которых было еще тогда три десятка, и сделал несколько заявлений. Во-первых, он снял с казаков обязанности патрулирования городских улиц. Нами это было тогда воспринято, в целом, положительно. Ведь круглые сутки тюрьму охранял казачий десяток. Дежурили – сутки через трое. Плюс, пятый десяток выходил в усиление каждый день, кроме субботы и воскресенья, для организации свиданий арестантов с родственниками, конвоирования их в городской суд и прочими служебными делами.
Первую неделю после ухода полка, нам приходилось нести службу в таком порядке: в тюрьме дежурят два десятка, меняя друг друга через сутки, пол десятка на конвой, два патрулируют улицы, так же, сутки через сутки, а оставшиеся пол десятка усиливают патрульных в ночное время. Каждую ночь, а днем отдыхают. Было это тяжело. Казаки стали возмущаться.
Кроме того, город объявлялся не гарнизонным, а гражданским. А разница, на самом деле, есть и большая. Тем более, для прифронтовой территории. Но этого следовало ожидать.
Во-вторых, Кошкин обратился к горожанам с такой речью, мол, в городе полно больных и помещений старенькой больницы, она, к слову, располагалась как раз возле кладбища, уже и не хватает. А Ставрополь действительно просто кишел разного рода заразами. На тот момент вся маленькая больничка была забита страдающими от дизентерии.
Губернатор говорил, что уж и больные по ночам бегают по нужде на Михайловку. А его это оскверняет. Да и не хоронят там уже никого давно. Мест за забором нет. Он, надрывающимся голосом, всячески расхваливал последний приют, как он говорил: «наших храбрых защитников», но, уже чуть ли не плача, якобы, сильно сожалея, переходил к тому, что:
«Мы должны с вами со всеми посоветоваться, мы обязаны крепко поразмыслить всем городом над вопросом строительства еще одного корпуса нашей больницы. В другом месте, как только рядом со старым, его возвести нельзя. Врачей не хватает. Что же им постоянно бегать из старого корпуса в новый, который будет находиться «у черта на куличках»?
А выстроить сразу большую больницу, где-нибудь на окраине города, мы не сможем. Таких денег нет. Я выпросил у наместника царя-батюшки скромную сумму. Клянусь, я сделал все что мог, я нижайше кланялся Иафету Робертовичу, да что там, я валялся у него в ногах ради блага Ставрополя, но большей суммы мне не дали».
После этих слов он расплакался, преподнеся к лицу носовой платок, но, не вытирая почему-то слезы, а водя им по щекам и подбородку, а в нашем строю поднялся шум. Забыв про команду «смирно», казаки стали оборачиваться друг к другу. Я услышал фразы товарищей типа:
«Уж не кладбище ли хочет снести, сукин сын?», «Кикимора болотная», «Коварный банщик» и подобные этим.
А Кошкин продолжал свой монолог:
«Уж теперь я прям и не знаю, что делать. Пусть город сам решит, как поступить. Но знайте, без еще одного корпуса мы долго не протянем. Зараза однажды вырвется наружу и все мы заразимся. Себя мне не жаль ни сколечко, а вот за ваших детей душа болит.
А если мы все-таки примем совместное решение о переносе кладбища, перезахоронении доблестных казаков и офицеров, то я вам клянусь, что все будет произведено самым благочинным способом. Аккуратно, ничего не теряя. В том же порядке, с теми же памятниками на надгробиях наши покойные защитники лягут на вечный сон в другом месте».
Говоря последние слова, он смотрел на казаков, как будто только к нам и обращался. Хочется сказать, что на Михайловском кладбище были могилы исключительно казачьи. Более никого мы туда не пускали. А когда оно официально закрылось два года назад, мы своих погибших и умерших казаков стали хоронить на общем городском, за Ставрополем.
Оно по размерам уже превосходило Михайловку, хоть и младше было намного. Потому как приезжих с каждым годом становилось все больше. Сюда стремились тысячами, не смотря на прифронтовую зону. Какие-то бродяги, которые здесь становились «уважаемыми горожанами», неудачники, не нашедшие себя в северных городах.
Теперь они разгуливали по городу счастливые и пьяные в компании девиц с яркой косметикой на лице и в вызывающих нарядах. Сюда сотнями каждый год свозили уличных проституток со столицы. С глаз подальше от благочестивого царя.
Сюда ехали беженцы с юга (война громыхала не первое десятилетие), фокусники, проходимцы, фальшивомонетчики, бежавшие от властей. Все были здесь. И я не узнавал столь стремительно меняющегося городского облика.
Стоит ли говорить, что тюрьма, как и больница, тоже была переполнена. И тоже больными. Только нравственно. Большей частью здесь находились не обычные карманники или клеветники. Нет, это был контингент позабористее. А о его наглости я вообще молчу. Представьте, женщина, из-за ревности убившая другую тем, что избив ее, засунула в нее пустую стеклянную бутылку и продолжила неистово пинать, предварительно обув тяжелые сапоги, пока та внутри не разбилась.
Молодой мужичок, по прозвищу Укус, который вместе с пьяными дружками изнасиловал старушку, забавы ради. Они выпивали ночью возле дома Укуса, а под утро им захотелось «любви и ласки». В это время, на рассвете, пожилая соседка вышла поливать свой палисадник, пока еще не поднялось южное испепеляющее солнце.
Укус с приятелями на нее накинулись, сделали свое дело, убили и прикопали в ее же палисаднике. А на следующую ночь снова напились и, не найдя никого более подходящего, старушку раскопали. И когда не смогли совершить задуманное по причине окаменения бабушки, просто стали издеваться над трупом и громко смеяться. Казачий патруль прибыл на шум как раз в тот момент, когда компания уже практически полностью сняла с труппа несчастной кожу лопатами.
Подобных историй я бы мог рассказать не один десяток. Только стоит ли будоражить умы тех, кто с подобными людьми не сталкивался и даст Бог не столкнется?
Пока в городе стоял наш полк, арестанты вели себя хоть сколько-нибудь послушно. Редко грубили и не кидались драться. А вот после ухода основной массы казаков, они в один миг осмелели. Брань от них стала слышаться каждый день в наш адрес.
«Ушли ваши, — говорили сидельцы, — теперь город наш, а вам здесь не место».
Несколько раз они кинулись было драться на казаков, но получив плетками по спинам притихли. На время. А через какое-то время до Ставрополя дошли новости, что весь наш полк погиб в горах.
Стоит ли говорить о настроениях, в которые погрузились оставшиеся казаки? Это были смешанные чувства скорби, опустошенности и вины. Каждый теперь уже не просто сожалел, что не ушел с полком, нет, теперь каждый просто ненавидел себя за то, что остался. Хотя нас никто не спрашивал. От депрессии, которая обязательно бы одолела каждого из нас, тогда спасло усиленное несение службы. Потонуть в своем горе нам мешало наведение порядка на городских улицах, обеспечения надзора, распорядка времени на тюремных постах и требования от всех соблюдения закона.
Не могу не упомянуть не просто о фактах уже прямого неповиновения нам, что в тюрьме, что в самом городе, а о самых настоящих издевательствах. Арестанты теперь уже в лицо нам смеялись над погибшими нашими товарищами.
«Вас тоже здесь скоро перебьют, вы все опричники, — неслось почти с каждой камеры, — думаете, будите безнаказанно над людьми издеваться? У нас друзья в городе. Скоро станут вас убивать. За все ответите».
Должен обмолвиться на счет того, в чем нас обвиняли, все больше и больше, как в тюрьме, так и за ее пределами. У нас строго действовало, еще со времен гарнизона, правило вести себя со всеми, будь то наглый арестант или пьяный уличный грубиян, вежливо. Сила применялась в исключительных случаях. При угрозе нападения на казака, при неподчинении требованиям. Прошу понять, исключительно законным. Или при совершении в эту самую минуту преступления. Все!
А каждый раз, когда она применялась, составлялся рапорт на имя начальника гарнизона. Каждый раз человек, к кому она была применяема, осматривался фельдшером. Теперь же о применении мы докладывали командиру полусотни сотнику Орищенко. А Иван Никанорович, как его звали, каждый раз тщательно в происшествии разбирался. Практически всегда ругал казаков, грозился к ним самим применить арест.
Но многим мы в городе стали мешать. Многих не устраивали порядки, введенные казаками с начала основания Крепости. Уже успело вырасти целое поколение тех, кто родился в Ставрополе от пришлых людей, но почему-то на полном серьезе считал город своим.
Ситуацию усугублял тот факт, что жен тех казаков, кто был женат, здесь не было. Они все остались в Казачьем краю. А жениться было категорически запрещено начальством. Считалось, что если в Ставрополе будут жена и дети казака, он потеряет сноровку, начнет думать уже не о службе, станет лениться в военных делах, будет отлынивать от походов, стараться не рисковать.
А главное, был один инцидент десять лет назад… Дело в том, что в наших краях есть Крепость Радужная. Так вот, ее казаки были на фронте в тот момент, когда противник обошел наши расположения с фланга и вышел к Радужной, где жили жены и дети казаков ее гарнизона. В самой же Крепости оставался один десяток.
Узнав об этом, казаки из Радужной бросили фронт, накануне наступления, оголив его большую часть, и понеслись в свою крепость спасать родню. В результате наступление провалилось, ушедших спешно заменили оставшимися, растянув силы и еле-еле вообще удержав те свои позиции, которые достались с большим трудом и потерями.
Тогда всю Радужную выселили обратно в Казачий край. А бросивших фронт отправили до конца их дней на каторгу. Гарнизон заменили. Со всех остальных крепостей убрали семейных, если они жили с семьями. Теперь казак приезжал на время своей действительной службы, которая длилась семь лет, служил, а затем возвращался домой. Офицеров старались заменять каждые лет пять-шесть.
Поэтому в Ставрополе не было наших потомков. Не было тех, кто по праву назвал бы город своим. Вместо них это делали дети забулдыг и проституток. Которые вели себя с каждым днем все более и более дерзко.

Падение нравов
В те первые недели после известия о гибели Второго Степного полка, даже произошло какое-то подобие бунта возле стен тюрьмы. Собралась большая пьяная толпа, требующая освободить некого арестанту Башку. Бунтовщики стали грязно ругаться в адрес казаков и кидать камни в уличные посты, размещенные на крыше тюрьмы.
Сотник Орищенко тщетно ждал помощи от жандармов. Хотя не заметить беспорядков, несколько часов происходящих практически в центре Ставрополя, они не могли. А когда казаки увидели, как жандармский патруль спокойно прошел не в далеке от тюрьмы мимо, достали ружья, вышли на крышу и дали один залп в небо. Затем навели дула на беснующуюся толпу и стали кричать, чтобы та расходилась. Сыпля проклятиями, осаждающие тюрьму подчинились.
В тот момент нам было уже нельзя ходить по городу с оружием. Даже с холодным. Максимум – с плеткой. Все наши ружья и сабли, по приказу губернатора, находились в оружейном арсенале тюрьмы. Из-за этого стали даже происходить стычки с горожанами, иногда в пьяном виде нападающих на идущего в форме казака в ночное время. Но эти происшествия жандармерия игнорировала. Никто в них не разбирался.
А когда толпа бесчинствовала возле тюрьмы, один казак, из отдыхающей смены, прибегал, как потом выяснилось, к начальнику жандармерии. Тот как раз собирался в парную. Даже не дослушав казака, он резко бросил что-то типа – «нет причин для беспокойства, разойдутся сами» и ушел с веником.
Наверное, стоит рассказать, кто такой этот Башка. В Ставрополе он появился недавно, но сразу привлек к себе внимание даже ленивой жандармерии. По кабакам часто слышались его крики о том, что царь про нас забыл. А потому мы сами вольны жить, как вздумается. И вообще, мы на ничейной земле. Поэтому общепринятому закону подчиняться не должны. Попы – «обманщики», а казаки «опричники» часто говорил он. И вокруг него всегда собиралось много пьяниц-бездельников, готовых внимать ему часами.
Арестовали его после того, как он ночью ограбил и пытался сжечь церковь. Это была маленькая часовня, служащая для горожан. Единственная в Ставрополе, после ухода полка со своим храмом. Тогда его кто-то увидел из местных, сбежалось несколько мужиков и Башку схватили. С ним еще кто-то был один, но он ушел, так как был потрезвее предводителя. А то, что все затеял именно Башка, никто и не сомневался.
Все знали, что он не просто человек не верующий, а прямо такой богоненавистник. Рассуждал он так. Это не наш Бог, а еврейский. Поэтому нам ему молиться не стоит. Лучше совсем никому, только не этому. Как-то, еще до ареста, он на рынке поспорил с диаконом того храма, который в последствии попытается сжечь. Ну как поспорил, стал задевать отца Даниила, а тот пытался успокоить Башку.
«Вы нам врете, — кричал как можно громче он, больше для вида — учите всех любить, а казакам позволяете убивать».
«Так они же слуги государевы, — отвечал священнослужитель, — к тому же нас защищают».
«Значит вас ваш еврейский Бог не защитит, или вы просто сами в него не веруете?», — не унимался Башка.
«Бог с тобою, что ты говоришь такое, и волосы наши сосчитаны», — говорил тихо отец Даниил.
«Ах так, тогда зачем нам здесь казаки? Это убийцы, а вы их прямо с оружием в храм пускаете».
Когда на горизонте показался казачий патруль (это происходило в последние недели пребывания в Ставрополе Второго степного полка), Башка быстро затерялся в толпе.
Видели его часто с одной девкой. Из бедных, легкого поведения. Но не проституткой. Вроде как это была его пассия. Была она слегка полноватой, с огненно рыжими волосами и засыпанном конопушками лицом. Однако симпатичным.
Так вот этого негодяя и пытались отбить смутьяны. Вел себя Башка в тюрьме вызывающе. Он прекрасно знал, что у нас здесь организовано несение службы в полном соответствии с законом. Бояться ему было нечего. Да он драться и не кидался. А только бывает зайдет в его камеру утром казак, заступающий на пост, который отвечал за сектор, где была камера Башки (такой был порядок – осматривать камеры заступающей сменой), и он на казака с вызовом посмотрит и скажет:
«Вас еще не перебили, господа степняки?».
В один из тех дней, следующими сразу за попыткой мятежа, я, как частенько в свободное время, отправился к одной женщине, с которой имел отношения. Звали ее Юлия. Была она на десять лет старше меня, вдова, воспитывала пятнадцатилетнего сына. Он учился в городской гимназии. А мать работала фельдшерицей в больнице.
Познакомился я с ней в ту ночь, когда меня ударили ножом в плечо. Был я тогда урядником и заступал частенько начальником патруля. В мои обязанности входило, в сопровождении двух казаков, ходить по городу и препятствовать нарушению порядка. Конечно же у нас был свой маршрут. В минуту, предшествующую ранению, мы обходили, помню, квартал, расположенный у самого Черного леса.
В одном из дворов мы услышали шум. А в том районе люди жили скученно. Двор занимало до десяти не больших домиков. Зайдя туда через полуоткрытые большие ворота, мы увидели толпу мужиков. Посреди этой компании стоял стол со множеством бутылок, а возле этого всего два взрослых рослых парня, смеясь, толкали друг к другу по очереди, как мячик, худенького мальчонку, который кричал:
«Дяденьки, не бейте, не бейте».
Увидев нас, пьяная толпа замолкла на мгновение, но быстро пришла в себя. Все люди из нее остались молча стоять на своих местах, а к нам развязанной походкой стали подходить пятеро, судя по всему, заводил.
«А, казачки, — сказал один из них, — а что вам здесь нужно, убирайтесь-ка по-хорошему».
В ту же секунду, как он договорил, моя плетка обрушилась на его лицо, превратив щеку в клочья, что его самого сильно пошатнуло, покатив по земле. Тут же его четыре приятеля накинулись на нас. Пока я отбивался плеткой, заметил, что нападающих уже стало на много больше. Вдруг, я увидел летящую с чем-то блестящим руку, направленную к моей груди. Сработал защитный рефлекс, и я повернулся боком, подставив под удар плечо.
В эту секунду пронзительная боль охватила всю мою руку от плеча до локтя и заставила немного согнуться в левый бок. В этот момент я услышал выстрел. Пока мы просто дрались, казаки отбивались от нападавших прикладами. А, увидев, что меня чем-то пырнули, один из ребят сделал выстрел.
Я оказался в дымном облаке, а от нас разбегались в разные стороны пьяные мужики. Как только пороховой туман рассеялся, я увидел лежащего на спине человека (это был тот, кто ударил меня ножом), а не вдалеке, сидящего на корточках того самого юнца, который недавно летал мячиком по подворотне.
Дальше я запомнил только то, как мы с казаками шли куда-то быстрым шагом, ребята вели меня под руки, а впереди бежал тот мальчик и кричал:
«Вот здесь, скоро уже наш дом».
Оказалось, что он вел нас к себе домой, где его мать вытащила нож из моего плеча, промыла рану и зашила ее рыболовной леской. Было больно, а она действовала довольно-таки грубо. Если бы передо мной был наш полковой врач, я бы крыл в ту минуту все и вся нецензурной бранью. Но здесь была женщина и приходилось сдерживаться. Затем мы быстрым шагом двинулись в сторону расположения полка.
Уже под утро полсотни казаков прочесали весь тот район, пока я лежал в лазарете (у меня начался жар) и даже арестовали несколько человек. Через неделю вечером я зашел отблагодарить ту женщину. Резкие движения еще приводили к острой боли, поражавшие всю левую руку.
При свете дня я разглядел ее черты. Юлия была еще молода, но выглядела как бы уставшей и грустной. А в уголках глас залегли едва заметные морщинки. Мы долго разговаривали с ней. Она говорила, что я спас ее сына. Что-то там насчет его карточного долга и местных задир.
Увидев, что я, скорчив лицо в гримасе, смотрю не на нее, а в сторону, налила мне вина. И продолжила что-то рассказывать. Не помню, как, но я заснул прямо у нее на диване, пока она говорила. Проснулся я в темноте, от того, что кто-то гладит меня по голове. Не понимая где я, попытался встать, но почувствовал, как легкая и мягкая рука легонько прижимает меня к подушке, а нежный голос говорит, — «Лежи, не вставай», — все вспомнил и, схватив темный силуэт здоровой рукой, прижал его к себе.
Утром я проснулся от легкого тормошения и женского голоса, — «Мне скоро пора на работу, вставай завтракать». Я поднял голову. Передо мной стояла Юлия, но как будто совсем не та, которую я видел вчера. Она преобразилась, даже помолодела. От прежней грусти на лице не было и следа. Даже морщинки в уголках глаз стали вообще не заметны. Вот так мы стали с ней встречаться.
Вообще, полковой батюшка категорически был против таких союзов. Ругал казаков. Потупившись, мы слушали его обличающие слова. Но, что греха таить, многие из нас имели любовниц в Ставрополе. В первую очередь холостые казаки. Никто не хвастался этими отношениями. Никто особо и не скрывал. Все знали, и все молчали.
И вот в тот теплый июльский вечер, выспавшись после дежурства, переодевшись в гражданскую одежду, я отправился к Юлии. Она просила не приходить меня в форме. Это заставляло соседей еще больше ее не любить. Почему-то и без того с ней практически не разговаривали на районе и считали ведьмой.
Я зашел в дворовые ворота и постучал в знакомую дверь. Потом мы пили чай на веранде, а Юлия говорила мне про разные городские слухи.
«А знаешь, — слышал я ее взволнованный голос, — говорят, что и вы скоро уйдете».
«Никуда мы не уйдем», — отвечал я.
«Ты не оставишь нас, если все-таки уйдете?», — не унималась Юлия.
«Не оставлю».
Я успел полюбить эту женщину. С виду она казалась очень взрослой и подчеркнуто серьезной. Со всеми держала себя, даже можно сказать, высокомерно. Но душа у нее была очень хрупкая и ранимая. Она даже, как ребенок, часто капризничала. Обижалась по пустякам. Если ругалась, то у нее краснело лицо. Но стоило мне в такую минуту схватить ее и отнести на кровать, как она тут же замолкала и превращалась в послушного котенка.
Сын ее оказался хоть и робким мальчуганом, но очень любознательным. Помню, я как-то заводил его в полк, показать развод по местам дежурств заступающих казаков. Он был просто в восторге. А один раз я отвел его за город и дал выстрелить из ружья. В те дни еще мы свободно ходили с оружием. Не знаю почему, но он считал меня героем и очень уважал. Звали его Степка.
Я действительно хотел забрать их с собой в Казачий край. Даже как-то написал об этом матери. Моя старушка не противилась. Она была очень доброй женщиной, любила всех людей, а особенно детей.
Юлии в ту пору было тридцать пять лет. И казалась она мне истинной красавицей. Несколько кошачьи черты лица, будто выточенные из камня. Глубокие синие глаза и светлые, всегда заплетенные в хвостик волосы. И очень нежные руки. Она взмахивала ими, как лебедь своими крыльями.
Службы моей оставалось еще два года. В двадцать лет я окончил гимназию, расположенную в столице казачьего края. Готовили здесь на учителей. Но учились в ней казачата только для образования.
Теперь несколько слов о моей семье. Мой предок, в честь которого я и был назван Германом, приехал на службу русскому царю с неметчины. А с собой привез все свою большую семью. Был он майором королевской армии, да вошел в немилость к своему королю. Получил отставку.
В те времена нашу армию со всех сторон усиливали заграничными офицерами. Моего предка царь встретил лично и отправил своим повелением в Казачий край, принимать сразу казачий полк.
Сначала казаки не очень гостеприимно встретили баронскую семью Фон Фильберт. Шептались за спиной, мол, немчура приехала. Да и дворян казаки не любили. Но следующие уже поколения семьи были уже православным. Наши быстро обрусели и стали вступать в браки с казачьими детьми.
В последствии, все что напоминало нам о своем происхождении, это была фамилия. Только приставка от нее отпала. Браки с простыми людьми лишили нас права на дворянство. Только моему дяди Евгению царь подтвердил баронский титул, на который сам дядька права уже не имел. За военные заслуги. И личным указом присвоил ему чин полковника.
Матушка моя была из простой казачьей бедной семьи. Казаки из ее рода часто сами нанимались на работы, например, во время жатвы, к более состоятельным казакам. Отец же мой из рядовых казаков вышел в офицеры, дослужился до есаула и погиб, когда мне было еще девятнадцать лет, в пору моего студенчества, на этой самой южной войне командиром эскадрона.
Возвращаясь к тем событиям, в пору которых я уже охранял тюрьму, перенесемся в тот жаркий летний день, наступивший вскоре после попытки мятежа. Мой десяток нес службу на постах. Только что закончился обед у арестантов. А мы, с командиром полсотни, в кабинете дежурного пили чай и курили прямо за столом.
Наедине я звал офицера просто по имени. Но не Ваней, или еще как-нибудь, а именно Иваном. Мы были не то, чтобы приятелями, но поддерживали хорошие отношения. Я доложил командиру об отсутствии происшествий по службе, когда в дверь постучали.
«Войдите», — проговорил сотник.
«Вошел расхлябанный жандарм, небритый и, судя по всему, выпивший.
«Ваше благородие, — отрапортовал он, — вам приказ от губернатора».
Иван Никанорович взял конверт и бросил коротко, — «Свободен».
Но жандарм помялся, но почему-то никуда не ушел. Пока сотник читал приказ, по его лицу стали расползаться багровые пятна. Я понял, что весть совсем не добрая.
«Полюбуйся, урядник», — сказал сотник, обратившись ко-мне, а сам, с вызовом, уставился на жандарма, протянув мне документ.
В приказе говорилось, что волею городского суда, по ходатайству прокурора, арестант Никифоров амнистирован. И должен быть немедленно освобожден из-под стражи. Это и был Башка.
Я так и обомлел. В воздухе зависла пауза. Я смотрел на сотника, тот на жандарма, а жандарм, в свою очередь, разглядывал свои грязные сапоги. Это продолжалось секунд пять. Затем Орищенко взял со стола свою фуражку и сказал, глядя на меня:
«Все по распорядку. Я к губернатору».
А в сторону жандарма, более грубо:
«Я же сказал, можешь быть свободен».
«Как, а Никифоров?», — было начал мямлить тот.
«Шиш тебе, а не Никифорова. На выход, а ни то…», — уже прокричал злой как черт офицер.
Затем он уехал и его не было до самого вечера. За это время я провел ужин. Организовал прогулку для арестантов. Прошелся по постам. Я полагал, что командир уже не приедет. Но Орищенко прибыл. Причем, был он злее прежнего. Иван Никанорович пригласил меня в кабинет. Я вошел, сняв фуражку и молча стал смотреть на сотника. А тот открыл сервант, достал из него бутылку коньяка и налил себе полный граненый стакан.
Не хорошие предчувствия стали одолевать меня. А Иван одним взмахом его опрокинул, поморщился, не спеша закурил и присел на стул.
«Нет, что делается. Все Гера, это уже не наша Крепость, не наш город. Но так просто мы не сдадимся, нет», — скороговоркой отчеканил сотник и поводил указательным пальцем в воздухе.
«Иван, да что же происходит?», — спросил я.
«Эх, Герка, казаки кровь проливали за эту Крепость. Возвели ее. Позволили этой швали, за каким-то дьяволом, сюда понаприезжать, и что?».
«А что?», — тревожно спросил я.
Орищенко вместо ответа встал и налил себе второй стакан.
«Я вызвал эту мразь. Дворянин он или нет, я спрашиваю?».
«Куда вызвал?», — вырвалось у меня непроизвольно.
«Как куда, — удивился слегка захмелевший офицер, — конечно, на дуэль».
«А секунданты?».
«Парочка местных дворянышек. Жалкие людишки, таковы они все. Губернатор-то наш кричать стал на меня, когда я прибыл к нему, я его и вызвал. Нет, ты бы видел его физиономию. Сдулся весь и побледнел, бедненький. Стоит молча. А в помещении толпа этих князьков всяких. Тоже молчат. Потом он покивал своей лысой головкой. Завтра утром я его и прикончу. Пусть потом хоть под суд. Не, переживай, урядник. Мы правду отстоим. И запомни, какие бы приказы не приходили, Башку не отпускать. Да я и сам к обеду завтра буду. Кто тебя меняет? Младший урядник Воробьев? Вот ему передашь мой приказ».
С этими словами Орищенко похлопал меня по плечу и вышел. Ночь тогда выдалась не спокойная. Арестанты то и дело начинали стучать кружками по железным дверям камер. Громко разговаривали между собой. Многие камеры всю ночь не спали. Когда к ним подходил казак, они требовали письменные принадлежности. Якобы собирались писать губернатору о том, как им здесь плохо.
Утром прибыл десяток Воробьева. Я сдал ему тюрьму, он расписался в журнале приема. Своих казаков я отпустил отдыхать. Смена приняла посты. Но я сам остался. Спать совсем не хотелось, не смотря на бессонную ночь. Я ждал командира.

Первый траурный марш
Время уже стало приближаться к обеду. Меня потихоньку начала одолевать усталость. Я уже думал прилечь в кабинете дежурного на кушетку, когда услышал шум, идущий со внутреннего двора. Наша тюрьма располагалась в виде не правильной окружности. Со стороны города она представляла сплошную слепую стену. Это были безоконные спины зданий. Окна камер выходили во внутрь. Посредине была площадка, застеленная камнем. Здесь мы и выгуливали арестантов.
В дежурку вбежал Воробьев, бледный как простыня. Он явно что-то хотел мне сказать, но у него не получалось. Была у младшего урядника такая особенность, когда он волновался, то начинал заикаться. А здесь прям ни слова не мог из себя выдавить. Но по его просто бешенным глазам, с бегающими во все стороны зрачками, я понял, что случилось что-то из ряда вон выходящее.
У меня пробежал по спине холодок, а кончики пальцев на руках будто бы онемели. Я молча уставился на сослуживца, не в силах и сам что-нибудь произнести. В конце концов, превозмогая себя, Воробьев выдал сумбурно набор фраз:
«Командира убили. Ночью. Сейчас вестовой. Ночью. Спящего. Зарезали. В шею. Говорит, голова почти отрезана. Дома. Он спал. Убили. Никто не видел. Все в крови там. Боже, что творитися…».
С этими словами Воробьев весь сжался и стал приседать на корточки, обхватив, как-то по-детски, руками голову. У меня в тот момент стало биться в висках. Голова закружилась. Я, шатаясь, подошел к серванту. Достал оттуда бутылку коньяка, которую еще вчера пил мой командир, взял граненный стакан и, налив его до краев, выпил одним махом.
Эффекта не последовало никакого. Так же кружилась голова, так же стучало в висках. Но, что странно, коньяк будто имел такую же крепость, как вода. Казалось это и не коньяк вовсе. Я еле-еле налил себе еще один стакан (мне можно, при исполнении Воробьев, а не я), потому как мои руки стали трястись. И залпом выпил. Только тогда я почувствовал слабый вкус спиртного, а по груди стал расходиться жар. Я вытянул в перед руку. Она уже не тряслась. Но загорелись щеки. А младший урядник продолжал сидеть на корточках, уткнувшись лицом в колени.
Вдохнув воздуха, я, как можно громче вскрикнул, — «Встать». Воробьев поднял голову и с недоумением взглянул на меня с низу в верх. А я повторил, но уже не так громко, — «Встать».
Я был командиром первого десятка. У нас действовало такое правило: в случае гибели, ранения, отпуска или чего бы там не приключилось с командиром, командование переходит к командиру подразделения номер один. Например, при потере командира сотни, его замещает командир первой полусотни. В случае отсутствия командира полусотни, его обязанности переходят к командиру первого десятка. Временно. До назначения нового или возращения прежнего.
Как выяснилось, спящий Орищенко был убит в своем же доме. Летней порою он не закрывал окна. Да и мало кто это в Ставрополе делал. Хозяйка квартиры, ветхая старушка, мирно спала и ничего не слышала. Других свидетелей тоже не было.
На похороны сотника я вывел всех казаков, уже не существующего ставропольского гарнизона, кроме хлопцев из несущего службу десятка. Даже сменившаяся смена шла в погребальном строю, не подавая вида, что устала. Сотника мы проводили на общее городское кладбище. Священник отпел Орищенко прямо на кладбище, пока гроб с его телом стоял возле могилы на двух стульях.
Один десяток с ружьями я поставил метрах в двадцати от могилы и приказал его командиру открыть огонь в воздух сразу после того, как яма будет полностью засыпана. Приказ губернатора о том, что нам запрещено выносить оружие, я, естественно, проигнорировал. Никаких должностных лиц на похоронах не было. Ни одного. Только казаки и еще с десяток каких-то стариков в черных одеждах. Это были соседи сотника, хозяйка квартиры и несколько людей из ставропольцев, которые, услышав о гибели Орищенко, решили прийти.
Горожане смотрели на нашу процессию молча, пока мы шли по улице до кладбища. Смеха не было слышно. Но я приметил много лиц, среди расступающихся прохожих, смотрящих на нас с довольным и вызывающим видом. Это было очень неприятно. Но превращать похороны в драку, конечно же, нельзя.
Гроб офицера полностью прикрыла земля и раздались выстрелы. Последний салют в честь сотника. Помянули мы его в тюрьме, накрыв столик без алкоголя в дежурке. По очереди подходили и хлопцы из дежурной смены, молча садились за него. Затем я отпустил всех казаков, кто не стоял на дежурстве сегодня, по домам. А через пол часа где-то и сам вышел на улицу.
Куда идти, я не знал. Был день и Юлия была в больнице. А больше я не дружил ни с одним горожанином. Побродив бесцельно по городу с часок и уже пошел в сторону дома, когда меня будто бы осенило. Твердой походкой я направился к дому, где проживал один наш казак, которому я мог доверить что угодно.
Звали его Александр. Был он на много старше меня, лет за тридцать. Усатый и с серебристыми висками. Оставался он на сверхсрочную не единожды и даже не думал увольняться. Дома у него была жена и двое детей, но они не общались. Был это гуляка-парень, любящий женщин и службу.
Но сегодня у него было колоссальное преимущество. У него была лошадь. Дело в том, что даже во времена гарнизона наше подразделение именовалось комендантским. Лошадей нам не полагалась. Только офицерам. Так вот, Александр частенько выпивал, поэтому и ходил в рядовых казаках, мог нахамить начальству. Но в вопросах службы был ответственен.
Казак оказался дома. Он сидел возле стола, на котором стояла недопитая бутылка вина. Увидев меня, он встал, и мы обнялись. Александр было пошел за вторым бокалом, но я задержал его. Попросил принести бумагу и письменные принадлежности.
Формально сейчас мы подчинялись губернатору, но вообще нашим начальником на данный момент был и командующий Линией фронта, которая тянулась в сотне верст от сюда. Тот рубеж так и именовался – Линия. Взяв лист бумаги, я изложил суть происходящего и попросил прислать офицера. Подписался так: временно исполняющий обязанности командира полсотни урядник Герман Фильберт.
Затем я поправил Александра быстро собраться, отдал ему мой рапорт, а напоследок приказал зайти к Семченко (еще один наш казак с собственной лошадью) и взять его с собой. До штаба за пару дней они доберутся. Александр молча собрался и оседлал кобылу. Только тогда я пошел домой. Заходил вечер.
Дома меня ждала Юлия. Она знала где я живу, но никогда ранее ко-мне не приходила. Лицо у нее было очень грустное, а глаза полные тоски. Она уже слышала, что мы похоронили командира. Даже знала, что я остался за него. Рассказала, что Ставрополь, в основном, злорадствует. А когда она, идя сюда, проходила мимо одного из кабаков, то слышала, как оттуда доносились крики, — «Пусть горит в аду, проклятый сотник, а вместе с ним и все казаки».
Я знал, что другого ожидать было бы бессмысленно. Но как страшно звучали ее слова, учитывая военное время и близость к фронту. Принять сердцем эти обстоятельства было выше моих сил. В ту ночь она осталась у меня. Мне было не до ласк, и мы просто пролежали в обнимку на моей кровати.
А с спозаранку, пока она собиралась уходить, Юлия произнесла:
«Я ведь знала, что скоро тебя встречу в жизни еще до того, когда ты ввалился в мой дом весь в крови».
«Откуда?», — спросил я.
«Гадала я на тень от пепла бумаги на будущее, — продолжала женщина, — силуэт возник высокого человека на стене, в фуражке, с саблей, я сразу поняла, что молодого казака встречу, офицера, эполеты здоровучие были у него».
«Ох уж эти предрассудки и суеверия», — подумал я, но промолчал.

Пляски на могилах
Утром, когда я был в тюрьме, пришел жандарм и сообщил, что меня вызывает к себе губернатор. Быстро собравшись, я вышел. В своем кабинете он был один. На столе стоял графин с какой-то бордовой жидкостью и пара бокалов. Господин Кошкин разлил содержимое графина по бокалам и имитируя грусть начал речь. Он говорил о неспокойном времени, о том, что нам нужно соединится в кулак, власти и казакам. Хочет сейчас помянуть погибшего.
Твердил, как он сожалеет о гибели доблестного офицера. Обещал, что жандармы, во что бы то не стало, найдут виновных. А закончил свою речь тем, что он своим повелением назначает сейчас нам командира из числа достойных офицеров жандармерии. На время, пока штаб будет принимать решение. Так он и сказал, не пояснив, что имеет в виду.
Не испив, я поставил свой бокал на стол и тихо сказал:
«Ваших жандармов нам не надо. Мы будем ждать офицера и приказа, касаемо дальнейших действий. А пока что, за командира остаюсь я».
Губернатор гневно взглянул мне в глаза. Я не отвел взгляда. Тогда он, изменив гримасу на добродушную, произнес, что так, мол, оно и лучше будет. Спросил, не послал ли я кого в штаб с донесением? Я молча кивнул. Кошкин опять изобразил раздражение, но быстро пришел в себя, улыбнулся и произнес, что согласен со-мной. Так, дескать, и правда будет лучше. О Никифорове мы не говорили. Отсалютовав, я вышел из кабинета, чувствуя на спине испепеляющий взгляд губернатора.
На следующий день произошел ужасный случай. Все дело в том, что Кошкин распорядился самолично, как оказалось, приступить к сносу Михайловского кладбища. Больше не проводя всеобщих собраний, как обещал до этого. Так вот, один мой казак, прогуливавшийся в районе Михайловки, стал свидетелем бесцеремонного вскрытия могил.
Рабочие вовсе не аккуратно доставали истлевшие гробы. Они небрежно кидали их в телеги. Рядом с листом бумаги стоял человек. Каждый гроб вскрывали и доставали из него саблю и иные ценности. Писарь делал пометку на своих листах, и имущество бросали на отдельную телегу. Рядом толпился десяток жандармов. Из некоторых гробов, укладываемых на другие телеги, выпадали кости. Рабочие их пинали и смеялись.
Казак мой, по фамилии Сыч, это заметил и возмутился. Был он не в форме. Разбил лицо какому-то рабочему. Стал кричать на остальных. А жандармы его повязали и увезли в свой участок.
Я узнал об этом через пару часов от прибежавшего ко-мне Степки. Он все это видел собственными глазами, гуляя рядом с мальчишками. Я вызвал Воробьева с его десятком, казаки сменились вчера с постов. Через три четверти часа все были в сборе в тюрьме. Я выдал, в нарушение постановления губернатора, хлопцам ружья, сабли, сам взял кизлярский кинжал и пистолет. И мы, бодро шагая по ставропольским улицам, выдвинулись в сторону Михайловского кладбища.
Рабочих там уже не было, раскопки не велись. Только зиял десяток разрытых пустых могил, валялось несколько статуй, на территории дежурило два жандарма. Этих служилых я выгнал, сообщив им, что теперь дежурить на территории будем мы. Из-под лобья взглянув на наши ружья, жандармы медленно покинули кладбище. Я оставил Воробьева с десятком на Михайловке, а сам отправился к губернатору.
Подойдя к губернаторскому дому, я заметил толпящихся возле него людей. Это было сборище местных купчиков. Они о чем-то живо разговаривали с Кошкиным и громко смеялись. Увидев меня, толпа замолчала. Я подошел к губернатору на расстояние нескольких шагов, все расступились, освободив между мной и Кошкиным некое подобие коридора.
«По какому праву, господин губернатор, вы осквернили наше кладбище?», — начал я первым разговор без всяких предисловий.
«А почему ты, казак, приперся сюда с оружием?», — ответил Кошкин, косясь на мои кинжал и пистолет.
«А с оружием сегодня не только я, — продолжил я разговор, — но и один мой десяток, поднятый в ружье по моему приказу. Я расположил его на Михайловском кладбище. И мы пристрелим любого, кто подойдет к нему с лопатой».
В толпе купчиков поднялся шум. Губернатор сморщился так, будто бы укусил неспелое яблочко. Затем он негодующе помотылял головой, а, через секунду, пришел в себя и проговорил:
«Да в чем дело, урядник? Мы и собирались перенести кладбище. Я при тебе говорил об этом…».
Закончить я ему не дал:
«Ваши люди сегодня грабили могилы, а жандармы задержали моего казака, который попытался этому воспрепятствовать».
«Не может быть, — театрально удивился Кошкин, — кто грабил, кто задержал? Ничего не пойму. Давай-ка, братец так, я во всем разберусь. Виновных, если такие есть, накажу. Перезахоранивать мы пока больше не будем, до городского совета почетных граждан. Куда, разумеется, пригласим и вашего представителя. А казачков уведи».
«Господин Кошкин, — ответил я, — поклянитесь здесь и сейчас перед всеми, что вы не прикоснетесь, до решения вашего совета, который не пройдет без меня, именно меня, к могилам и прямо сейчас же отпустите моего человека. Иначе я вернусь сюда, уже с вооруженными казаками, и никакие жандармы вас не спасут, сколько бы их ни было».
Выражение лица губернатора опять сделалось кисло-печальным на какое-то время. А не в далеке появилось человек десять жандармов. Тогда я вынул из кабуры пистолет и остался стоять, держа его в опущенной руке.
«Конечно, клянусь и обещаю», — вдруг выдал Кошкин. Я развернулся на месте и, продолжая держать пистолет, удалился. Подоспевшие жандармы молча, по-волчьи озираясь, провожали меня взглядом. Я забрал казаков с Михайловки и отменил тревогу. А через час в тюрьму явился Сыч. Между прочим, продукты нам продолжали поступать без сбоев, но денежное содержание прекратилось еще с месяц назад.

Дама в черном
Вечером я лежал у себя в доме, где я снимал две комнаты, на кровати и размышлял. В донесении в штаб я все изложил довольно-таки развернуто. И мне оставалось только дожидаться ответа. А сейчас меня томила некая неопределенность. Конечно, бросать Ставрополь нельзя, но и так оставаться все не может. Необходимо подкрепление. С фронта его не оторвут. А Казачий край далеко. С ним вообще нет связи.
Мои мысли прервал стук в окно. Я подошел. За ним стоял мальчик лет двенадцати. Открыв окно, услышал от него быстрое:
«Господин казак, вас ожидает одна дама, в парке, совсем рядом. У пруда».
Паренек сразу убежал. Не ловушка ли, подумалось мне? Взяв пистолет, с которым я более не оставался, я вышел на улицу.
Возле самого маленького озерка я увидел одиноко стоящую женщину во всем черном. Шляпка с долгими полями и вуаль не давали разглядеть лица. Я подошел. Незнакомка, дождавшись меня, пошла не спеша по тратуарчику.
«Давайте зайдем не много глубже в парк», — сказала она еле слышно.
«Явно ловушка, — подумал я и сказал, — да кто же вы?».
«Тихо, тихо, — последовал ответ, — я Настя, как сказать, вроде жены Башки».
«Вот тебе раз. Ну, все ясно, — решил я, — сейчас начнет просить его выпустить, либо устроить свидание, или что-то передать».
С подобным я несколько раз уже сталкивался за время службы надзирателем. Просили пронести записку какому-нибудь арестанту. Даже деньги предлагали. Конечно, я оказывался.
«Так, дамочка, — твердо сказал я женщине, — передавать я ничего вашему Башке не буду!».
«Да прошу же потише. Нас не должны увидеть. Я не за этим».
Гуляя по лесной тропе, мы все дальше заходили в самую чащу, а Настенька все говорила и говорила. Я узнал и много совершенно мне не нужного, и много вполне заслуживающего внимания. Из ненужной была информация о том, что эта молодая женщина долго прожила в Ставрополе с матерью. Отца она никогда и не знала.
С детских лет мать, сама занимающаяся проституцией, водила дочь на уроки музицирования. На танцы. На что-то там еще. Говорила дочери всегда так:
«Ты должна быть очень милой и с виду непреступной, как наша Крепость. Только тогда ты сможешь очаровать купца или офицера. И тебе никогда не придется заниматься тем, чем приходится мне».
За купца средней руки выскочить замуж удалось. Но продлился этот союз не долго. Муж выпивал и гулял, а потом и вовсе нашел себе театральную артистку. Талантов у той было побольше, чем у Настеньки. А ее саму закружил ветер приживальщицы. Не будучи откровенной проституткой, она встречалась с женатыми мужчинами, правда, каждый раз только с одним единовременно.
А вот из заслуживающего внимания слов собеседницы я узнал следующее: когда постепенно «местной элите общества» она надоела, то Настеньки пришлось немного опуститься до «полуэлиты» Ставрополя. Рестораны сменились кабаками. В одном из них она и познакомилась с Башкой. Его смелость и вольные мысли понравились женщине. К тому же, деньги, которые он неизвестно где брал, у него были постоянно.
Это обстоятельство не то, чтобы ни удивляло женщину, наоборот, очень ободряло. Но в скором времени ей это стало казаться странным. И не ворует, и не работает. Но угощает по вечерам всех подряд в кабаках. Его же призывы к насилию вообще стали пугать Настю.
А как-то ночью, совсем недавно, еще до ареста, Башка выпивал в соседней комнате их дома с дружками. Насти нездоровилось, и она рано ушла спать. А когда посреди ночи проснулась выпить воды, то случайно услышала жуткий разговор из-за приоткрытой двери. Дружков Башки уже не было. Находился в той комнате сам он и один купец. Настя его узнала сразу. Это был господин по фамилии Михно. Так его все и звали в городе.
Настя знала, что он груб, жесток, но главное – готов из-за выгоды пойти на что угодно. Как-то этот господин даже продал саму Настю заезжим южным купцам. Когда жил с ней в прошлом году. Точно также подслушав разговор, как и в этот раз, женщина все поняла и сбежала из дома Михно. Прямо посреди ночи в одной сорочки.
Вот и сейчас она очень испугалась. Ей показалось, что купец пришел за ней. Однако, прислушавшись, Настя поняла, что речь идет не о ней.
«Так что, поможешь мне казаков выгнать из города?», — говорил Михно.
«Да как я тебе это сделаю, отец родной, — спрашивал полупьяным голосом Башка, — я же не губернатор».
«И с ним решим, поможет, чем сможет, — продолжал купец, — ты свою часть выполни. Надо бы мужиков возмутить».
«А нас ни того?», — спрашивал опасливо хозяин дома.
«Да что того? Кучка их осталась. Серьезные люди заинтересованы. Оттуда (откуда именно купец не уточнил). Денег не пожалеют. Да и кто они? Это же камендачи, не боевые казаки. Тыловики-обозники, что от них ждать? Только тюрьму охранять и могут. На свою задумку некие господа уже много вложили денег. Останавливаться не намерены. Все равно получат что хотят, с нами или без нас.
Так что лучше бы помогать. И мне много обещано. И ты со мной не пропадешь. Вот тебе задаток. (При этом Михно что-то тяжелое и звенящее положил на стол.) И на попов нападай. Одна шайка.
Услышав этот разговор, Настя настолько сильно испугалась, что боялась дышать. Сердце ее выпрыгивало из груди. До утра пролежала она на кровати с закрытыми глазами. А утром попыталась забыть обо всем. Да и Башку она к тому времени уже стала побаиваться. А когда его арестовали, решила рассказать правду, только не знала кому.

Тоска и погоны
На следующий день, поздно вечером, я пришел к Юлии и был просто ошарашен ее поведением. Язвительно поздоровавшись, она стала упрекать меня в измене. Глаза ее были напухшие, было видно, что она долго плакала. Оказалось, что моя подруга видела вчера нас в лесу с Настей. Собирала так какую-ту совершенно бесполезную траву для своих глупостей.
«Теперь мне все ясно, — кричала она, — ты нашел себе помоложе меня бабу. А что, она свободна. Ведь ее любовника ты поэтому и не отпускаешь из тюрьмы? А я, дура, сразу не поняла, почему ты переругался со всеми. И с губернатором, и с жандармами, и с судьями. Все дело в этой Настеньки! Твоя похоть весь город погубит».
Ну и дальше в подобном стиле. Объяснить ей правду оказалось невозможным. С Юлией приключилась настоящая истерика, в ее отвратительной форме, когда люди подвергаются какой-то идеи, а та сводит их с ума, доводит до исступления их волю, чувства, нервы… Они ничего не видят и не слышат.
Я пытался спросить, почему она не подошла к нам тогда в лесу. Но кроме злого «чтобы не мешать влюбленной парочки» ничего не добился. В тот момент Юлия просто ненавидела меня. Как могут ненавидеть самого лютого врага, причинившего много зла. С тяжелым сердцем я покинул дом подруги, полагая, что сумею убедить ее в своей правоте позже. Нужно дать ей время, чтобы успокоиться.
Уже мне вслед донеслось безумное в своей злобе:
«Ты меня обманывал во всем. И город ты оставишь, бросив меня здесь на погибель. Иди, иди, за наградами, они тебя заждались уже. А про меня забудь».
Рядом со-своим домом я наткнулся на казака, искавшего меня. Вернулся Александр со штаба. Он был ранен и ждал в тюрьме. Когда я вошел в кабинет фельдшера, куда собственно и привели казаки Александра, я увидел кровавые бинты, разбросанные по полу и самого моего вестового, лежащего на кушетки в окружении гражданского фельдшера и двух казаков.
Они держали Александра за руки, пока медик что-то там или резал, или зашивал ему на животе. Выяснилось, что на подъезде к Ставрополю моих людей ждала засада. Второго казака Семченко убили, а Александру удалось оторваться на своей резвой кобыле от нападавших.
«Это тебе, урядник», — сказал дежурный и вручил мне запечатанный пакет с кровавыми пятнами.
Это был приказ командующего Линией о назначении меня командиром полсотни и присвоении чина хорунжего. По службе приказывалось продолжать осуществлять надзор Ставропольской тюрьмы и ждать дальнейших распоряжений.
А утром (я переночевал в тюрьме на диване в кабинете дежурного) к нам пожаловала пышная делегация во главе с губернатором. Так же в толпе незваных гостей находился его заместитель (тот самый банный Тарас), жандармский начальник (его имя я давно позабыл), куча бывших крестьян в синих кителях (жандармы) и еще какие-то чиновники.
Вся эта компания завалилась в дежурку и в пафосной форме стала благодарить за службу казаков. «От этой лести ничего хорошего можно не ждать», — решил сразу я. И не ошибся. Кошкин пытался приказать нам передать «столь важный для города объект» Ставропольской жандармерии.
А увидев приказ командующего, все эти господа притихли, погрустнели и молча удалились. Было хорошо заметно, что они крайне не довольны. Правда, особо вида не подали.

В осаде
Вечером ко-мне домой прибежал Степка. Я очень обрадовался, увидев его. Мне поначалу показалось, что это Юлия его прислала ко-мне. В сердце вспыхнула надежда на то, что она одумалась и хочет меня видеть.
Оказалось, что нет. Степка прибежал по собственной воле. Он сообщил, что Настю нашли мертвой. С перерезанным горлом у себя дома. И убежал. «Значит, еще кто-то видел нас в лесу», — почему-то вдруг решил я. А ночью я проснулся от шума. На улице слышалось многоголосье. Кричали какие-то люди. Я подошел к окну и увидел, как к моему дому идет толпа человек в двадцать, с факелами, вилами, топорами и еще Бог знает с какими граблями.
Молниеносно я накинул китель с уже пришитыми золотыми эполетами и схватил пистолет. Тем временем шум перешел в коридор. Я направил пистолет на входную дверь. В последнее время он был постоянно заряжен. Через секунду дверь распахнулась и я увидел пять бородатых и пьяных физиономий. Особо не прицеливаясь, сделал выстрел. Один дядька резко отлетел назад, схватившись за шею. Остальные от двери отбежали.
Быстро перезарядив пистолет, я выпрыгнул в окно. Там меня поджидал еще десяток горожан. Пришлось одного пристрелить, а по двум пройтись стальным лезвием сабли. Бегом, через кусты и овраг, разделяющий город на две части, я добрался до тюрьмы. За эту ночь точно также пришли еще практически все казаки. Многие были ранены. А семь человек мы так и не дождались.
Утро принесло не менее неприятный сюрприз. Еще толком не успело рассвести, как огромная толпа, более той, что окружала тюрьму в первый раз, взяла нас в кольцо. Бунтовщики громко кричали. Потом мы узнали, что теперь требовалось отпустить не только Башку. У горожан был какой-то список, который они хотели мне передать.
Пришлось выйти на крышу и прокричать бунтовщикам, что никакой их список мне не нужен, а при попытки взять тюрьму штурмом, я расстреляю и Башку, и еще с десяток отъявленных негодяев. Толпа ревела, швыряла камни, кто-то подносил ей самогон, кто-то, напившись, плясал под баян.
А мы продолжили нести службу, забаррикадировав ворота. К вечеру горожане, окружившие нас, разграбили обоз с продуктами, шедший в тюрьму. А ночью я долго стоял на крыше и смотрел в низ. Слышались песни, которые орали пьяные голоса, брань. Горело множество костров. Ни одного жандарма так и не появилось.
День шел за днем. Спать казакам пришлось в хозяйственных помещениях, которых не хватало. С нами же вынужден был оставаться и гражданский фельдшер. За это время у двух горожан-арестантов закончились сроки приговоров. Но я никого из них отпускать не стал. Наблюдая за толпой ставропольчан, расположившихся в низу, я заметил, что среди них стало прослеживаться подобие организации. Что-то вроде расстановки постов и их смен, патрулирования…
На четвертый день в ворота постучалась некая делегация. Пять человек. Я велел запустить их во внутренний дворик. Нагло улыбаясь, эти люди протянули мне бумажный лист. Говорили, что их послал город. Что мне необходимо освободить неких честных людей, задерживаемых нами незаконно.
Когда я сказал этим представителям народной массы, что тот час велю расстрелять всех перечисленных в их «жалком листочки», они растянули улыбки еще шире. По их словам, у их друзей находился в заложниках один наш казак и Степка. Тогда же я с тоской осознал, что его мать погибла. Как и остальные шестеро наших, не пришедших в тюрьму.
«Но двух людей вы хотите поменять на…», — сказал я и стал считать имена на бумажке.
«На двенадцать», — отозвался один из горожан. Со шрамом на щеке.
«Мне их нужно увидеть», — сказал я, имея в виду заложников.
Делегация покивала и ушла. А через час в низу я увидел избитых и связанных Степку и нашего казака Якова. Затем их куда-то увели и еще через час в ворота опять постучались.
На этот раз делегация состояла из человек так двадцати. Я сообщил им, что пущу троих. Пусть сами выберут, кого именно. За воротами поднялся шум, крики, а в сами ворота кто-то вновь стал громко стучать. Причем, явно не один. Потому как звук напоминал скорее бой града по крыше. Пришлось даже дать команду сделать предупредительный выстрел с крыши.
После этого шум немного утих, а через какое-то время раздалось три громких удара в ворота. Троицу горожан я принял в дежурном кабинете. В резкой форме я заявил гостям, что менять никого ни на кого я не буду. Что, в случае убийства кого-нибудь из взятых ими в заложники людей, за каждого расстреляю по десятку арестантов. А в случае разграбления еще одного обоза с продуктами, скину десять арестантов с крыши.
Горожане попытались было что-то возразить, но я велел их вытолкать вон. После этого часов двенадцать возле тюрьмы стоял не просто шум, а настоящий рев. Но следущий обоз был пропущен. Должен сказать, что в самой тюрьме арестанты попытались тоже устроить бунт. Они прекрасно слышали шум, видели приходившую делегацию. Из своих окон пытались что-то кричать бунтовщикам, проходившим через дворик. Те отвечали.
Одна большая камера, где проживало пятнадцать арестантов, перестала подчиняться. А когда два казака попытались войти в нее, напали на них. Пришлось отбивать наших чуть не всей полусотней, в которой оставалось уже только сорок два человека. Из которых был один тяжелораненый и двое больных.
Когда, наконец, мы зашли в ту камеру для наведения порядка, нам пришлось застрелить нескольких арестантов, а нескольких заколоть. Их главаря я вытащил во двор, чтобы все арестанты это видели, и застрелил. А потом довел до каждой камеры, что в случае неподчинения, перестанем их кормить и позволять выносить нечистоты. Да, это было не совсем законно. Но другого выхода просто не было.
«ЦВЕТ ГОРОЖАН»
К слову. Кто были такие эти главари? Это были отъявленные злодеи. В идущим за ними хороводе кровавых преступлений обязательно были убийства. А их критерием для авторитета между остальными арестантами была исключительная жестокость. То есть, чем кровожаднее человек, тем больший вес он имел в мире отбывающих наказание.
Что странно, горожане Ставрополя основной своей массой не просто симпатизировали тем людям, которые когда-либо подвергались аресту или на данный момент находились в тюрьме, нет, они просто обожали их, считая почему-то героями. «Достойными людьми, имевшими мужество бросить вызов неправильной системе правосудия».
А чем она не правильная, по их мнению? Мне кажется только лишь тем, что вообще существует. Какая же была основная «миссия» этих главарей, кроме наведения беспорядков и прямого саботажа? А вот какая. Назначать среди массы арестантов тех, кто, по их мнению, должен постоянно подвергаться насилию. То есть, битью, издевательствам и актам мужеложства.
Прекратить это было невозможно, хотя, согласно закону, подобные отношения между арестантами были запрещены. Но им, конечно же, было плевать. Сам закон они сильно ненавидели и многое творили только потому, что это он запрещал.
Будущего арестанта для утех они назначали, якобы, руководствуясь определенными нормами. Искали своеобразные «грешки» у людей, «не правильное» отношение к жизни. Но это лишь на словах. На деле под их «справедливое возмездие» попадали, как правило, молодые и слабые арестанты. Посимпатичнее. Вот и весь секрет. Но выдавалось все иначе. Своеобразное судилище для вида проводили. Искали, в общем, причины для «соблюдения всех правил».
Однако поверьте, на кого положит глаз один из главарей, тот, как ни крути, все равно окажется в чем-то там виновным и «достойным» подобного унижения. И вся основная масса арестантов воспримет это с радостью. После самого главаря станут делить жертву, разыгрывать ее в карты, драться, составлять некую очередность. Выцарапывать список очередников и время их «любви» прямо на стенах камеры. Я постоянно их видел, войдя в эти помещения.
А еще для веселья арестанты любили устраивать «свадьбы» между двумя такими жертвами их содомской страсти. Одну называли мужем, другую женой. Праздновали своеобразно это мероприятие. Ставили молодоженов в центре камеры, желали им счастья, заставляли в чем-то клясться, а затем прилюдно совокупляться. И смотрели на это всей камерой, не редко принимаясь при этом за самоудовлетворение.
Проблема всех тюрем, как мне кажется, в том, что арестантам буквально нечем заняться. Тюрьмы имеют свою особенность. Не большое пространство, камерная система, отсутствие работы для арестантов (Кроме некоторых из них. Так у нас, например, несколько арестантов трудилось поварами, несколько выносили со всех камер нечистоты с отходами и так далее), замкнутое пространство и скука.
Уклада жизни, подобно тюремному, как я слышал, не бывает на каторгах. Там все заняты с рассвета и до заката изнурительными работами. А в свои бараки они возвращаются поздно вечером настолько уставшие, что сразу ложатся на нары в своих бараках и сразу засыпают. На придумывание различных мерзостных глупостей у них нет ни времени, ни сил.
Вернемся же к нашей истории. После расстрела главаря арестанты немного успокоились. Но по ним можно было заметить, что еще чуть-чуть, еще одна капля в чашу их ненадежного терпения, и они станут ломать решетки и двери камер.
Скажу несколько слов о своем самочувствии, эмоциях, одолевавших меня в то время. Медленно тянулись самые тяжелые дни в моей жизни. И связано это было, прежде всего, с убийством Юлии. Если бы не отличная помощь моих двух урядников и одного приказного (один урядник погиб), которые как-то сразу, с началом нашего осадного положения, посерьезнели, окрепли что ли морально, я бы не справился. Необходимо было подавать казакам пример стойкости, а арестантам неуклончивого следования нашим принципам. Но меня одолевали, просто угнетали, мысли о любовнице, потерянной мною навсегда.
Я ежеминутно пытался отвлечься, думать о чем угодно, только не о ней, но у меня ничего не выходило. А каждую ночь я видел перед собой Юлию, обнимал ее, говорил с ней. А проснувшись, горько разочаровывался. Ее не было рядом. Только кровоточащая рана внутри, вызванная тем, что от меня как будто оторвали часть тела.

Последний парад гарнизона
А на седьмой день возле ворот оказался губернатор, главный жандарм, несколько купцов и еще какие-то неизвестные мне люди. Почему-то меня совсем не удивило то, что мятежники их беспрепятственно пропустили через свою толпу.
В кабинете дежурного вся эта свора, озираясь по сторонам, стала наперебой говорить о том, что мы допустили конфликт с горожанами. Настроили против себя весь город. Слишком жестоко вели себя с жителями Ставрополя, обозлив последних. Я было схватился за плетку, чтобы почесать ей несколько засаленных рожь, но тогда вперед вышел Кошкин. Не скрывая радости, он протянул мне лист. Взглянув на печать, я сразу понял, что это приказ командующего Линией.
Читая документ, меня все более и более охватывало чувство безразличия к происходящему в Ставрополе. Ирония и некий цинизм в тот день на долгих восемь лет поселились в моем сердце. В приказе говорилось о том, что моей полусотни необходимо передать начальнику ставропольской жандармерии охрану городской тюрьмы и выдвинуться в столицу Казачьего края для расформирования и включения всех нас в формирующиеся эскадроны для отправки на фронт.
Стало понятно, чем все последние дни занимался губернатор. О чем думал, на что тратил силы. Посылал кого-то в штаб Линии, или ездил самолично, оставив, по сути дела, восставший город. И вот теперь, в одночасье, он стал истинным героем для горожан. Ведь это именно он, а никто другой, «выгнал злых опричников» со Ставрополя.
Я только потребовал тогда выдать мне двух заложников, удерживаемых безумной толпой. Оба оказались избиты, но не покалечены. Я передал тюрьму жандармам, скорее более формально, чем как положено в таких случаях. Они поменяли нас на постах. А в кабинете дежурного засела какая-то комиссия, если кучку полупьяных горожан можно так назвать. Эта структура принялась сразу готовить большую амнистию. Мы еще не успели покинуть тюрьму, как мимо нас, широко улыбаясь, через тюремные ворота прошли Башка и еще ряд уже бывших арестантов.
В самом же Ставрополе начался настоящий праздник. Трактиры были забиты забулдыгами. По улицам шли настоящие народные гулянья. Радостные горожане друг-друга с чем-то поздравляли, обнимались, пели песни, смеялись. Толпа у тюрьмы моментально рассосалась. Все приступили к своим привычным занятиям: пьянству и разврату.
Без лошадей, если не считать двух, тянущих пару телег с нашим скромным имуществом, ранеными и больными, мы медленно шли по городским улицам в сторону его северной окраины. Наше шествие, в грязных кителях, с небритыми изможденными лицами, с виду, наверное, напоминало похоронную процессию. Но от того, пожалуй, оно и доставляло такое удовольствие горожанам.
Глядя на нас ставропольчане весело щурились, кто-то кому-то что-то возбужденно рассказывал, показывая на нас грязным пальцем, кто-то, пьяный в хлам, следовал за нами, танцуя и калача половником по пустой кастрюльке. Глядя на них сильно повзрослевший Воробьев произнес:
«Адский танец смерти».
А мы покидали Ставропольскую Крепость, которая давно перестала быть нашей, превратившись в чужую и агрессивную в своей ненависти к нравственности. Мы оставляли могилу Орищенко и других казаков, сложивших головы за город, отвергнувший их, растоптавший их память. Мы молча выходили из Ставрополя, каждый думал о чем-то своем, с тоской озираясь по сторонам, а я вспоминал последнюю встречу с дядькой.
В середине весны, когда уходил полк, я пришел в его кабинет, в котором теперь расселся Кошкин, и стал проситься с ними. Служил я тогда в комендантской сотне, которую было решено располовинить, и одну часть оставить в городе. Полковник жестко ответил в своем стиле, мол, служи, где сказали и поменьше проявляй инициативу. Позже я узнал, что им вовсе не двигало желание оградить меня от чего-то. Избавить от похода. Решение о разделении сотни принимал совет войсковых старшин. А о том, какую из полусотен оставить в городе, им тогда банально подсказал жребий.
Теперь точно известно, что и мой дядька, и остальные казаки, погибли геройской смертью. Потому как никто из них не сдался в плен, а бился до последнего. Просто своих пленных противник либо менял, либо требовал за них выкуп. А по нашим полковым была полная тишина. Никто никогда не объявил, что у них в плену тот или этот казак из Второго Степнова.

Падение крепости
Без особых происшествий, мы добрались до границы Казачьего края, где нас встретил разъезд, состоящий из двух казаков и одного урядника на красивых лошадях со стройным высоким станом. Они с удивлением смотрели на наш отряд. Сначала им показалось, что война проиграна, а они наткнулись на отступающие разбитые, израненные эскадроны, потерявшие лошадей и достойный вид.
В столице на нас особого внимания командование не обратило, оставило полусотню как есть и прикрепило ее к одному из только что сформированных эскадронов. После короткого отпуска в его составе мы приступили к изнурительным учениям и маршам. Заходила осень. А через два месяца с момента оставления Ставрополя, до нас дошла жуткая новость.
Чуть более чем через месяц после нашего ухода, в последние летние ночи, когда дома; заборы и мостовые отдают тепло, накопленное за день, чем мешают распространиться вечерней прохладе, в город вошел не большой отряд неприятеля. Обойдя Линию с одного из флангов в том месте, где была сложная, в стратегическом смысле, географическая ситуация – невысокие горы, покрытые лесами, в Ставрополь вошло около трехсот бойцов, с прямым умыслом устроить кромешный ад.
В принципе, отбить эту атаку, или хотя бы задержать противника, пока все жители уйдут в лес, было вполне возможно. Ведь жандармов в Ставрополе было не меньше сотни к тому моменту. Однако толку от них не оказалось никакого. При виде противника, те из них, кто находился на дежурстве с оружием в руках, стали разбегаться, подставляя под пули свои спины. А те, кто был в кабаках или пьяный спал дома, погибли вместе с остальными горожанами точно также – от кривой шашки.
Губернатор что-то праздновал в компании купцов в своем кабинете. Все они были перерезаны в считаные минуты. Нападавшие, рассредоточившись, вбегали в дома и другие здания и быстро убивали всех находящихся там. Сопротивления никто не оказал. Максимум, что делали самые решительные и везучие горожане – убегали в лес, бросив спящих детей дома. Которым не суждено уже было проснуться.
Во время налета в тюрьме случился бунт. Арестанты решили, что их пришла выручать городская толпа и стали ломать решетки и двери. Жандармы забаррикадировались в дежурном кабинете и не мешали им. Когда арестанты открыли ворота, находясь в предвкушении свободы, они моментально получили залп из десятков ружей и, развернувшись, стали разбегаться.
Однако деться им было некуда. Тюрьма превратилась для них в кровавый каменный мешок. Бегая в панике по нему, крича и рыдая, все они, один за другим, были легко перерублены шашками. Все до одного, вместе с жандармами, решившими сдаться. По слухам, кровь стояла на прогулочном дворике почти по колено. Она стекала со стен, со ступеней, вытекала из камер, где думали спрятаться арестанты, забегая в них обратно и пытаясь закрыть сломанные двери.
Больница, где когда-то работала Юлия, также подверглась нападению и превратилась в кромешный ад. Все дело в том, что ночной отряд, напавший на город, пленных брать не собирался. Противник понимал, что уходить придется в спешке и козьими тропами обходить фронт. Возможно даже с боями. Поэтому мест в отряде для горожан не было. Их и планировалось с самого начала просто вырезать. Провести устрашающую акцию. Запугать население крепостей и городов, находящихся в соприкосновении с Линией. Навести панику, что, можно сказать, неприятелю удалось.
Мало кто уцелел из горожан в той резне. Как околдованные какими-то чарами, в своем большинстве, уже поняв, что происходит, они сидели покорно на своих кроватях и ждали конца. Плакали, хватались за головы, падали в ноги напавшим… И все равно умирали жуткой позорной смертью. Достойно погибли только местный иерей и диакон, встретившие смерть лицом к лицу, с молитвой и без страха.
Ставрополь обезлюдел. Сбежавшие горожане вернулись только затем, чтобы пограбить, когда все закончилось, и противник ушел. А потом поднялась жуткая вонь, которую можно было услышать, проезжая за десять верст от города. Сразу кто-то метко дал Ставрополю название — «Крепость мертвых». Город-могилу с того момента все считали проклятой и не спешили его заселять».
Неужели легенда, в которой говорится о гибели Ставрополя и о том, что его заселяли заново, причем, очень долго, вовсе и не легенда, а самая что ни на есть правдивая история? Как еще много мы не знаем о родных краях, и как еще много от нас скрывают.
Автор: Андрей Соболев.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *